Serge Milshtein

Левый халифат: как активисты превратили борьбу «за женщин» в войну против них же

Не думал писать этот текст, но насмотревшись комментариев к посту про феминистку, которую сделала репост моего текста о лицемерии левых сообществ, решил высказаться. Тем более, что это напрямую связано с другим моим текстом «почему вы не сможете отличить левых от исламистов». Пока не совсем ясно, что же будет с перемирием, так что есть время для филосовских эссе.

Предисловие.

Слова — мощное оружие. Пока одни женщины десятилетиями боролись за право выглядеть так, как им хочется, другие объявили войну именно этим, под благовидным предлогом «защиты общества от вреда».

Напомню контекст: в 2023 году в Барселоне владелец ресторана разместил рекламу с привлекательной женщиной. Обычная коммерческая реклама — из тех, что висят на каждом углу любого европейского города уже сто лет. Феминистские организации потребовали запрета. Власти Барселоны охотно пошли навстречу — и выписали штрафов на 40 тысяч евро.

Женщины в рекламе, к слову, были реальными людьми. С реальной волей. Которые сознательно пришли на съёмку. Которым заплатили. Не эксплуатировали. Это был свободный выбор.

Но левые феминистки решили за них. Потому что знают лучше.

1. Теория: война всегда начинается со слов

Феминизм никогда не был единой идеологией — внутри него с самого начала шли жёсткие споры о том, что такое «освобождение тела». Одни ветви (секс-позитивные и либеральные) видят в сексуальной свободе, включая право ходить голой на протестах, инструмент агентности («моё тело — моё дело»). Другие (радикальные) видят в массовой сексуализации орудие патриархата, которое нужно ограничивать, потому что «выбор» часто иллюзорен под давлением культуры и экономики.

Так в конце 1970-х – начале 1980-х разразились «феминистские секс-войны» (Feminist Sex Wars / Porn Wars).

Для этой «войны» были введены два удобных термина: сексуализация и объективация. Термин «sexual objectification» активно вошёл в феминистский дискурс в 1970-е годы, особенно в работах радикальных феминисток Андреа Дворкин и Кэтрин МакКиннон. Они связывали объективизацию женщин прежде всего с порнографией, проституцией и мужским взглядом (male gaze), где женщина сводится к телу или сексуальным функциям. Появился термин «Slut-shaming»: иронично, но они критиковали женщин, участвующих в порно, стриптизе, burlesque или даже просто одевающихся сексуально. Их называли «внутренне мизогиничными», «предательницами» или жертвами ложного сознания, которые якобы вредят движению. Противоположный лагерь (sex-positive феминистки) обвинял их в пуританстве и шейминге.

2. Наука: методологические и концептуальные проблемы данных работ

1. Размытость понятий. Что именно считать «сексуальной объективизацией»? Граница между нормальной сексуальной привлекательностью, флиртом и вредной объективизацией остаётся субъективной. Это делает теорию уязвимой для идеологического использования.
2. Измерения. Классические шкалы (например, Objectified Body Consciousness Scale) критикуют за культурную предвзятость и проблемы с валидностью в разных группах.
3. Развитие и возраст. Теория предполагает, что самообъективизация резко усиливается с пубертатом, но исследований на девочках и подростках до 18 лет относительно мало (Daniels et al., 2020). Самообъективизация растёт с возрастом у девочек, но у взрослых женщин может снижаться.
4. Мужчины и другие группы. Изначально теория фокусировалась почти исключительно на женщинах. Позже появились работы о самообъективизации у мужчин.
5. Игнорирование биологии и эволюционной психологии. С точки зрения эволюционной психологии критика особенно жёсткая. Теория представляет мужское внимание к женской внешности почти исключительно как продукт «патриархальной культуры», недооценивая универсальные биологические сигналы привлекательности (низкий waist-to-hip ratio, признаки фертильности и здоровья), которые подтверждаются кросс-культурными исследованиями у самых разных народов, включая охотников-собирателей.
6. Некоторые феминистские авторы (например, Cordelia Fine в контексте «Testosterone Rex») вообще отвергают эволюционные объяснения как «регрессивные», но это приводит к тому, что теория рискует объяснять природные предпочтения исключительно социальными конструкциями.

3. Двойной стандарт размером с Эйфелеву башню

Параллельно с охотой на барселонскую рекламу существует движение бодипозитива. Полуобнажённые женщины нестандартных размеров в нижнем белье в прайм-тайм — это революция и смелость. В это же время стройная женщина в рекламе кафе — это преступление.

Казалось бы, красота — вещь условная, но почему они заставляют прятаться стройных, а к бодипозитиву у них вопросов нет?

И вот здесь радикальный феминистский нарратив случайно проговаривается о своей истинной природе. Они четко понимают стандарты красоты и хотят их сломать. Хотят задавить природу. Не марксовское ли это завещание, который говорил, что семья — это пережиток буржуазии?

Эмма Уотсон и обложка Vanity Fair (2017): феминистка и посол ООН по гендерному равенству снялась частично обнажённой. Часть феминисток обвинила её в «внутренней мизогинии», самообъективизации и предательстве феминизма — мол, это укрепляет мужской взгляд вместо того, чтобы бороться с ним. Аналогичные обвинения звучали в адрес других знаменитостей, которые «используют сексуальность для внимания».

Эмма — взрослая, состоявшаяся, финансово независимая женщина. Она сама решила сняться в этой рекламе. Сама подписала контракт. Сама пришла на площадку.

Но феминистки объяснили ей, что она не понимает, что делает.

Человек, говорящий взрослой женщине «ты не понимаешь, что делаешь, когда принимаешь это решение», — это не защитник прав женщин. Это опекун. Это именно тот советский патернализм, против которого феминизм когда-то и возник.

Важнейший момент, который тонет в этой риторике: сексуальное желание само по себе — не объективация. Желать человека и при этом видеть в нём личность — нормально и человечно. Проблема возникает, когда взгляд полностью сводит человека к телу, игнорируя его волю. Но когда термины используют, чтобы запретить любое проявление женской привлекательности в публичном пространстве, они перестают быть описанием реальности и становятся инструментом для навязывания идеологии.

4. Логика, доведённая до конца

Давайте проследуем по этой логике туда, куда её авторы предпочитают не смотреть.

Сперва реклама.

Допустим, вы добились запрета привлекательных женщин в рекламе. Это уже прямая цензура и попытка контроля над частной жизнью — то, что идёт вразрез с принципами либерализма. И это лишь первый шаг. Вам придется идти дальше.

Проблема «объективации» никуда не исчезнет. Мужчины будут продолжать смотреть на женщин, влюбляться, желать.

Затем пляжи.

Значит, следующим шагом придётся запретить появляться в купальниках на пляжах — там ведь происходит самая настоящая «сексуализация».

А ведь такая попытка уже была: Protein World «Beach Body Ready» (Лондон, 2015) — реклама с худой моделью в бикини и текстом «Are you beach body ready?». Феминистки и активистки устроили массовые протесты, засыпали компанию жалобами (около 400 в ASA — британский регулятор рекламы). Критиковали за продвижение «недостижимого идеала» и объективизацию. Это привело к ужесточению правил рекламы в UK по гендерным стереотипам.

А дальше — улицы. Потому что и там смотрят.

А дальше — одежда. Потому что определённая одежда «провоцирует взгляды».

И вот мы приходим к финальной станции этого маршрута. К месту, где женщина полностью изолирована от мужского взгляда. Где её тело скрыто. Где её передвижение ограничено. Где каждый аспект её жизни регламентирован сводом правил, написанных людьми, которые «знают лучше».

Это называется халифат (концепция «аурат»).

Запреты удивительно притягательны — и для исламистов, и для левых, включая часть феминисток. И именно поэтому у них такая необъяснимая на первый взгляд симпатия к исламу. Ведь эти группы выходят на общие протесты, закрывая глаза на очевидные противоречия.

А может, противоречий и нет?

Что хочет мусульманин, закрывающий свою женщину? Чтобы её не видели другие мужчины.

Что хочет современная «феминистка», борющаяся с «сексуализацией»? Чтобы её тоже не видели другие мужчины.

Удивительное сходство, не правда ли?

5. История давала урок, но его не выучили

После исламской революции в Иране с конца 1970-х женщин закрыли в чадру и абайю. Тел, губ, волос — ничего не видно. И что? Проблема «объективации» исчезла?

Нет. Мужчины продолжают практику «смотрин», насильно берут женщин в жёны, используют их как товар, женятся на несовершеннолетних. Часть женщин по-прежнему остаётся в фактическом рабстве. Женщин вешают. За то, что волосы выбились из-под хиджаба. За то, что танцевали в интернете.

Женщины на Востоке боролись именно за право ходить красивыми и привлекательными, не прятать волосы — потому что так устроена природа. Этологи посвятили немало времени, изучая подобные механизмы и у животных.

Маса Амини погибла именно за это право. Её задержала полиция нравов (Gasht-e Ershad, «назидательный патруль») прямо у метро за то, что хиджаб был надет «не по правилам» (слишком свободно, часть волос видна). В отделении она впала в кому. Фактически, там она была убита.

Но у западных левых активисток другие проблемы.

Даже если закутать женщину в никаб — в арабских странах она всё равно остаётся объектом. Значит, дело не в одежде. Дело в отношении. А отношение не меняется запретами на рекламу.

6. Как феминизм предал сам себя: Креншоу, Батлер и рождение левого халифата

Эта логика выросла не на пустом месте. Современный феминизм радикализовался под влиянием двух ключевых интеллектуальных фигур.

В 1989 году Кимберли Креншоу ввела понятие интерсекциональности — теорию о пересекающихся формах угнетения. Ей был описан инструмент создания строгой иерархии «угнетённых». Теперь права продвигаются не универсально для всех женщин, а в зависимости от позиции в этой пирамиде. Левые сами назначают, кто достоин защиты.

Сегодня приоритеты в иерархии четко очерчены: женщины Ирана, которых казнят — не удостоены их внимания. Изнасилованные женщины 7 октября — тоже. Зато владелец ресторана в Барселоне оштрафован на 40 тысяч евро за «сексуализацию» женщин.

Эстафету подхватила Джудит Батлер с её книгой «Гендерное беспокойство» (1990). Батлер объявила гендер перформансом, а биологический пол — социальной конструкцией. Это полностью перевернуло феминизм: от борьбы за права женщин как биологического класса к бесконечной деконструкции норм. «Нормальные» феминистки второй волны — те, кто десятилетиями реально отвоёвывал равенство перед законом, боролся с ФГМ в Африке, с принудительными браками и бытовым насилием — обнаружили, что их объявили врагами.

Именно эта радикализация сблизила левый феминизм с исламизмом. В 2006 году Батлер на публичном мероприятии в университете Беркли прямо заявила: «Понимание ХАМАС и „Хезболлы" как прогрессивных социальных движений, которые находятся на левом фланге, крайне важно». Позже она называла атаки ХАМАС «актом вооружённого сопротивления». Теоретическая база позволяла закрывать глаза на то, как исламисты вешают геев с кранов, забивают женщин камнями и превращают девочек в товар. Главное — они «антиимпериалисты».

Вопрос, почему у них такая сильная симпатия к подобным режимам, становится риторическим.

7. Молчание о реальном насилии: Ротерем и 7 октября

Движение #MeToo громко обличало любые проявления сексуального домогательства на Западе. Но те же движение и активистки три десятилетия молчали о массовом насилии над британскими девочками-подростками со стороны пакистанских груминговых банд в Ротереме, Рочдейле, Оксфорде и десятках других британских городов. Более 1500 жертв только в Ротереме по официальным данным. Систематическое изнасилование, торговля детьми, запугивание семей. И почти полное молчание феминисток и левых активистов.

Причина была озвучена открыто: боязнь обвинений в «исламофобии».

Ислам и мусульманские общины были заранее помещены в категорию «угнетённых групп», поэтому защита реальных жертв уступила место политической корректности. Это полностью разоблачило политизированность движения — права женщин важны только тогда, когда они вписываются в заранее утверждённый нарратив. Не вписались — до свидания.

После зверств 7 октября — систематических изнасилований, пыток, убийств женщин — феминистские организации снова в основном молчали или оговаривались настолько аккуратно, что молчание было бы честнее. Несмотря на то, что угнетенные группы — «константа», евреи — единственные, кто был исключен без объяснения причины.

8. Иерархия угнетённых и её жертвы

После убийства украинской беженки Ирины Заруцкой чёрным преступником с криминальным прошлым официальный аккаунт Black Lives Matter опубликовал видео, утверждавшее, что «все угнетённые люди имеют право на насилие».

Вместо осуждения убийства — оправдание. Жертва из «неправильной» группы не заслуживает сочувствия. Убийца произнёс слова «I got this white girl» — очевидный расистский мотив. После того, как на стенах стали появляться портреты Заруцкой, левые стали закрашивать их портретами её убийцы.

Как думаете, осудили ли его феминистки?

Нет, феминистки (в первую очередь — американские прогрессивные и радикальные) практически не осуждали убийцу Ирины Заруцкой публично и заметно. Наоборот, вокруг этого случая наблюдалась характерная тишина или минимизация со стороны многих левых активисток, СМИ и феминистских кругов. Массового публичного осуждения со стороны известных феминистских организаций, активисток (типа тех, кто устраивает марши против насилия над женщинами) или медиа (The Guardian, Jezebel, Ms. Magazine и т.п.) не было. Вместо этого многие прогрессивные СМИ и активисты либо игнорировали историю, либо упоминали её минимально и без акцента на расовой принадлежности убийцы, чтобы не «разжигать расизм».

Критики отмечали, что если бы жертва была чёрной, а убийца белым — реакция была бы совсем другой (сравнения с Джорджем Флойдом шли часто). Некоторые комментаторы прямо писали, что феминизм здесь «сломался» из-за конфликта приоритетов — антирасизм и защита чёрного сообщества оказались важнее защиты женщины как таковой. Жертва была молодой, красивой белой — это делало историю «неудобной» для нарратива intersectional feminism, где раса и «системный расизм» часто перевешивают гендер.

Основной резонанс шёл от консерваторов, Трампа (он требовал смертной казни и называл убийцу «животным»), правых СМИ и обычных людей.

Один вопрос: как называются группы, определяющие кому сочувствовать, в зависимости от цвета кожи? Ответ очевиден — расистские.

9. Коллектив против индивида: от феминизма к фашизму

Когда коллектив начинает решать за индивида, всегда получается диктатура. Муссолини с Джентиле в «Доктрине фашизма» прямо писали: индивид не может обладать свободой, только общество.

Если же человек работает на цели «общества» — перед нами классический фашизм.

Люди удивляются, почему на недавних протестах No Kings левые выносили советские флаги, и их никто не прогнал. Ответ прост: потому что они и есть настоящие поклонники тоталитаризма, продающие его под брендом «заботы» о вас.

10. Némésis: феминизм, который не предал женщин

В противовес этому безумию внутри феминизма возникли другие голоса. Французский Collectif Némésis, основанный в 2019 году Алис Кордье, борется именно против реальной угрозы женщинам — исламизма и связанной с ним преступности. Активистки Némésis надевают никабы у Эйфелевой башни в знак протеста против World Hijab Day, разворачивают баннеры «Исламо-леваки — вон из университетов», требуют запретить хиджабы в школах и открыто говорят то, что мейнстрим-феминистки произнести не решаются.

Их немедленно объявили «фемонационалистками» и «расистками» (вспоминаем «язык — как оружие»). Потому что они нарушили главное правило: не трогать «угнетённые группы», даже когда те угнетают женщин.

Но Némésis упорно защищает простую идею: настоящий патриархат — не в купальнике на рекламе, а в шариате, где женщина — собственность. Они — живое напоминание, что когда-то феминизм боролся за свободу женщин, а не за союз с теми, кто эту свободу уничтожает.

Итог: Швондер всегда знает, нужна ли вам седьмая комната

В концепции левого активизма женщина должна подчиняться коллективу и одобрять общие запреты, молчать где необходимо и тогда её права будут «продвигать». Чёрный должен помнить о рабстве. Палестинец должен ненавидеть Израиль. Только тогда их будут жалеть, защищать и — главное — использовать. На таких группах можно построить целый «свечной заводик» из НКО и грантов. Сначала вас объявят жертвой, потом на вас отлично заработают.

Если вы не хотите быть жертвой — вы им не интересны.

Если вы хотите свободно выбирать — вы их враг.