"Молчи, Толкиен, не так все было"©😄

Вчера по инерции "даешь больше Николаса Холта!" еще и с Балу посмотрели "Толкиена".
Фильм так себе, ничего особенного, как и большинство байопиков, которые стараются никак не обидеть реальную личность.
И главная, в общем, ошибка, не давшая накалить страсти и заставить зрителя активно страдать вместе с главным героем - это, как ни странно, Николас Холт. Нет, сыграл он чудесно, как и везде. Его просто не должно было быть в ключевой сцене.

В фильме Толкиена-юношу играет Холт, а Толкиена-подростка - Гарри Джилби, тоже, кстати, интересный пацан в актерском плане.

И в сцене, где отец Френсис, опекун Рональда, клюет ему мозги и настоятельно требует прекратить ВСЕ И ВСЯЧЕСКИЕ контакты с Эдит, чтобы Рональд мог поступить в университет, как в самой важной и ключевой сцене фильма, разумеется, играет Холт.
И этот старикашка пристает к вполне взрослому человеку, который от него зависим и, пусть из лучших побуждений, перекраивает ему жизнь по своему умотрению. А с другой стороны - требует какой-то фигни, некоторое время не трындеть с невестой по ночам ("мы просто разговаривали"), а втыкать в учебники. Зрителю не очень понятно, с чего такая драма и ну как-то не очень цепляет вся ситуация.

А теперь вся фишка момента - на момент разговора Дж. Р. Р. шестнадцать лет, максимум семнадцать (апд, 17,5), Эдит старше его на три года. Оба сироты. У обоих нет ни гроша за душой, ни малейших перспектив в будущем. На дворе 1910 год - единственное окно в жизнь для ОБОИХ - это ЕГО образование. Причем поступить требовалось с идеальными оценками, поскольку без стипендии Толкиен мог попасть в Оксфорд только с метлой в руках.

И, судя по масштабным планам молодых на немедленную, вотпрямщас, женитьбу, они или уже совсем не "просто разговаривали", или собирались начать этим заниматься в законном браке, но как можно быстрее. Напоминаю, противозачаточных еще не изобрели. Одно неловкое движение - и прощай, учеба.

Требовать от семнадцатилетнего мечтателя перестать общаться со своей первой (и, как оказалось, единственной на всю жизнь) всепоглощающей любовью аж на четыре года, четверть жизни - это действительно жестоко. Просто ужасающе жестоко. Отец Френсис это прекрасно понимал, и в фильме, и, думаю, в жизни.

Эта ситуация потом как минимум трижды, а если натянуть сову на глобус, то и четырежды, возникает в книгах Профессора: отец, чаще девушки, который разлучает влюбленных ради их же блага, с минимальными шансами на хэппиэнд, зато с огромными шансами сделать Великое Дело и сдохнуть потом в тоске и одиночестве. И отец при этом не является отрицательной фигурой: Тинголу просто пофиг на Берена, Тургон охренел от возможности инцеста разнополых малолеток и редкой сволочности Маэглина, а Элронд вообще на стороне Арагорна. Но прав, зараза, куда ни кинь - прав.

В этой сцене Толкиена должен был играть Гарри Джилби, которому, кстати, на момент съемок было 18.
Все сразу встало бы на свои места, особенно таранное поведение его опекуна. Который, бедняга, наверняка на стенку полез от таких новостей и в итоге сделал все правильно.

Из плюсов фильма - изумительная работа художника-постановщика и все военные моменты.
Начинаешь понимать, почему те, кто участвовал в обеих мировых войнах, говорил, что Первая - страшнее.

#алискино_кино

Алла Хананашвили

И вообще, давай я тебе лучше цитату из Карпентера тут приведу, чем своими словами распинаться:

"В один прекрасный день ближе к концу осеннего триместра 1909 года они с Эдит сговорились отправиться тайком от всех на велосипедную прогулку за город. “Нам казалось, что мы все задумали чрезвычайно хитро, - писал он. - Эдит уехала на велосипеде раньше меня, сказав, что отправляется в гости к своей кузине, Дженни Гроув. Немного погодя выехал я, “потренироваться на школьной спортплощадке”. Мы встретились в условленном месте и покатили в холмы Лики”. Они провели день в холмах, а потом спустились попить чаю в деревню Реднэл. Их напоили чаем в том самом доме, где Рональд жил несколько месяцев назад, готовясь к экзамену на стипендию. Потом они поехали домой и вернулись на Дачис-Роуд порознь, чтобы не вызывать подозрений. Но они не приняли в расчет длинных языков. Женщина, поившая их чаем, рассказала миссис Черч, экономке дома Молельни, что заезжал в гости мастер <“Мастер” - вежливое обращение, которое присоединяется к имени мальчика.> Рональд, и с ним незнакомая девушка. Миссис Черч случайно упомянула об этом при кухарке Молельни. А кухарка, бывшая заядлой сплетницей, пересказала это отцу Френсису.

Опекун Рональда относился к мальчику как отец. Можно себе представить, что он испытал, узнав, что питомец, для которого он не жалел ни любви, ни заботы, ни средств, вместо того, чтобы сосредоточиться на учебе, жизненно важной для его судьбы, завел (как быстро показало проведенное расследование) тайный роман с девицей на три года старше его, живущей в том же доме. Отец Френсис вызвал Рональда в Молельню, сказал юноше, что до глубины души потрясен его поведением, и потребовал положить конец интрижке. Затем он переселил Рональда с Хилари на другую квартиру, подальше от девушки.

Может показаться странным, что Рональд не решился просто-напросто ослушаться отца Френсиса и открыто продолжать роман. Но тогда были другие времена. Приличия требовали, чтобы молодые люди повиновались своим родителям или наставникам; к тому же Рональд очень любил отца Френсиса, и зависел от него в денежном отношении. И, наконец, Рональд по натуре не был бунтовщиком. Если принять все это во внимание, вполне понятно, почему он покорился.

В разгар скандала из-за Эдит Рональду пришлось ехать в Оксфорд, сдавать экзамен на стипендию. Если бы не смятение чувств, он бы, наверное, куда больше наслаждался своими первыми впечатлениями от Оксфорда. Из окон Корпус-Кристи-Колледжа, где остановился Рональд, открывался вид на такие изумительные башни и парапеты, что по сравнению с этим его родная школа казалась не более чем жалкой тенью. Оксфорд был нов для него во всех отношениях: предки Рональда никогда не учились в университетах. Сейчас у него появился шанс прославить Толкинов и Саффилдов, отплатить отцу Френсису за доброту и щедрость и доказать, что любовь к Эдит не помешала ему в занятиях. Но это было нелегко. После экзаменов он тщетно искал свое имя в списках стипендиатов. Он не прошел. Рональд уныло повернулся спиной к Мертон-Стрит и Ориэл-Сквер и отправился на вокзал, думая, что, наверно, больше он сюда никогда не вернется.

Но на самом деле в его неудаче не было ничего удивительного, и ничего непоправимого. Добиться стипендии в Оксфорде всегда было чрезвычайно трудно, а ведь Рональд сделал лишь первую попытку. Он мог попробовать снова сдать экзамен в следующем декабре. Однако если бы он и тогда не получил стипендии, шансов попасть в Оксфорд у него не оставалось: плата за обучение на общих основаниях его опекуну была не по карману. Очевидно, ему следовало заниматься усерднее.

“В депрессии и мрачен, как всегда, - писал он в дневнике первого января нового, 1910 года. - Помоги мне, Боже! Чувствую себя слабым и усталым”. Рональд впервые начал вести дневник - или, по крайней мере, этот дневник был первым, который дошел до нас. Теперь, как и позднее, он поверял дневнику в основном свои горести и печали. Когда уныние рассеялось, Рональд перестал вести дневник.

Теперь перед Рональдом стояла дилемма. Их с Хилари переселили на новую квартиру, но отсюда было не так уж далеко до дома миссис Фолкнер, где по-прежнему жила Эдит. Отец Френсис потребовал прекратить роман, но он не запрещал Рональду видеться с Эдит. Рональду ужасно не хотелось обманывать своего опекуна, но все же они с Эдит решили продолжать тайно встречаться. Они провели день вместе, выехав на поезде за город и обсудив свои планы. Они зашли к ювелиру, где Эдит купила Рональду ручку на его восемнадцатый день рождения, а он купил ей наручные часы ценой в десять фунтов шесть пенсов на ее двадцать первый день рождения, который они отпраздновали назавтра в чайной. Эдит решила принять приглашение пожить в Челтнеме у пожилого адвоката и его жены, которая очень хорошо относилась к девушке. Когда она сказала об этом Рональду, тот записал в дневнике: “Слава Богу!” Это казалось наилучшим выходом.

Но их снова видели вместе. На этот раз отец Френсис недвусмысленно дал понять, что запрещает Рональду видеться с Эдит и даже писать ей. Ему дозволили повидаться с нею только один раз: попрощаться перед отъездом в Челтнем. После этого они не должны были общаться до тех пор, пока Рональду не исполнится двадцать один год - тогда опекун переставал отвечать за него. Это означало трехлетнюю разлуку. Рональд записал в дневнике: “Три года - это ужасно!”

Более своевольный юноша отказался бы повиноваться; даже Рональд, столь преданный отцу Френсису, с трудом заставил себя смириться с приказом опекуна. 16 февраля он записал в дневнике: “Вчера вечером молился о том, чтобы встретиться с Э. случайно. Молитва моя услышана. Встретил ее в 12.55 у “Принца Уэльского”. Сказал, что не могу ей писать и договорился, что через две недели, в четверг, приду ее проводить. Я повеселел, но до следующей встречи, когда я смогу увидеть ее еще хотя бы раз, чтобы подбодрить ее, так далеко!” 21 февраля: “Увидел издалека маленькую фигурку, бредущую по лужам в макинтоше и твидовой шляпе, и не устоял: перешел через улицу и сказал, что я ее люблю, и чтобы держалась бодрее. Это меня немного утешило ненадолго. Молился и много думал”. И 23 февраля: “Встретил ее идущей из собора, куда она ходила помолиться за меня”.

Несмотря на то, что все эти встречи были случайными, последствия были ужасны. 26 февраля Рональд “получил жуткое письмо от о. Ф. Он пишет, что меня опять видели с той девушкой, говорит, что я веду себя плохо и глупо. Обещает не дать мне поступить в университет, если я не перестану. Это значит, что я не могу видеться с Э. И даже писать. Помоги мне, Боже! В обед видел Э., но разговаривать не стал. Я всем обязан о. Ф. и должен повиноваться ему”. Когда Эдит узнала, что произошло, она написала Рональду: “Для нас наступили самые тяжкие времена”.

В среду, 2 марта, Эдит покинула дом на Дачис-Роуд и отправилась в Челтнем. Несмотря на запрет опекуна, Рональд молился о том, чтобы хотя бы взглянуть на нее в последний раз. Когда ей пришло время уезжать, он отправился бродить по улицам, поначалу тщетно. Но наконец “на Френсис-Роуд она проехала мимо меня на велосипеде по дороге на станцию. Теперь я ее больше не увижу, наверно, целых три года”.

Отец Френсис был не особенно умен - иначе бы он понял, что, разлучая молодых людей, превращает обыкновенный подростковый роман в трагическую любовь. Сам Рональд писал тридцать лет спустя: “Быть может, ничто иное не укрепило бы мою волю настолько, чтобы этот роман стал для меня любовью на всю жизнь (пусть даже эта влюбленность с самого начала была совершенно искренней)”."